[h1]heart story[/h1]

[h1]soul journey[/h1]

[indent]Есть истории, которые рассказывают при свечах, а есть такие, что рассказывают в полной темноте, когда свеча уже догорела, а ты всё ещё не спишь. История Нилы — из вторых.

[indent]Ветте — древний маленький народ. Когда-то они жили под каждым уважающим себя холмом в Скандинавии, дружили с пекарями [потому что пекарни тёплые, а под ними всегда можно устроить нору], помогали по хозяйству и в целом были образцовыми соседями, если не считать привычки пугать кошек и таскать блестящие пуговицы. Потом пришла цивилизация с её асфальтом, бетоном и круглосуточным освещением, и ветте пришлось несладко. Они разделились на три ветви, как корни старого дерева, которое пытается выжить на скудной почве.

[indent]Деревенские — консерваторы. Живут под мельницами, пекарнями и старыми амбарами, хранят домашний очаг, пекут хлеб по ночам и смотрят на остальных ветте с подозрением: мол, что за жизнь без коровника над головой? [ох уж эта деревенская романтика] Городские — отчаянные ребята. Обживают заброшки, бункеры, коллекторы и технические этажи метро. У них ничего святого за душой, они могут спереть твой Wi-Fi и подменить сон на рекламу зубной пасты просто ради смеха. Деревенские их стыдятся, кладбищенские — не замечают. Кладбищенские — тихони и философы. Селятся под церквями, в склепах, на старых погостах. Любят тишину, уважают покойников и умеют слушать так, что мёртвые начинают шептать.

[indent]Нила — кладбищенская ветте. По крайней мере, по месту жительства и складу ума. По паспорту — просто девушка с необычной бледностью и странной любовью к подвалам. Нила родилась в 1934 году, её родители, Лейф и Магда Берг, были ветте чистой крови, но той её части, которая предпочитает лишний раз не высовываться. Они обосновались под католической церковью Святого Улафа в старом Осло и чувствовали себя прекрасно. Сверху — орган, ладан и воскресные проповеди о грехе. Снизу — маленькое уютное гнёздышко, где пахло сырой землёй, старыми книгами и оладьями, которые Магда жарила по средам. Лейф торговал артефактами — так, по мелочи: найденные в земле монетки, старые кресты, которые никто не искал, амулеты, которые никто не заказывал. Этого едва хватало на жизнь, но ветте вообще мало что нужно: немного тепла, немного угощения, немного тишины.

А ещё Лейф и Магда были информаторами. Не потому что хотели, а потому что в те времена это был единственный способ получить ману для семьи. Они слушали землю, слушали стены, слушали сны прихожан и передавали услышанное тем, кто платил. Не старшим расам — упаси боже. Местным, своим, таким же маленьким существам, которые пытались выжить в тени великих, но у которых было чем платить. Нилу они от всего этого берегли. Она росла в тёплом пузыре, где единственной тёмной тайной было то, что печенье иногда заканчивается, а папа уходит по делам и возвращается только под утро. Она была доверчивым ребёнком, который верил, что мир состоит из хороших людей и вкусной еды, а всё остальное — просто сказки, чтобы пугать маленьких ветте.

Родители слили информацию не тому человеку. Или не о том человеке. Нила так и не узнала точно, да и не хотела, некоторые тайны лучше оставлять в земле, где им самое место. Её же саму просто спрятали. Магда сунула её в самый дальний угол их подземной норы, за старый сундук с битыми крестами, и сказала: «Сиди тихо. Считай до тысячи. Когда откроешь глаза, всё будет хорошо».

Нила считала. Она была послушным ребёнком.

На счёте семьсот тридцать четыре она услышала шаги. Не папины, не мамины. Тяжёлые, чужие, неправильные. На счёте восемьсот двенадцать — крик. На счёте восемьсот тринадцать — тишину.

Она сидела в темноте ещё два дня и продолжала считать. Ветте могут долго сидеть в темноте — это у них в крови. Её нашёл Сайлас, которому Лейф успел отправить сигнал, прежде чем всё кончилось. Сайлас был наполовину драконом, наполовину фейри, что в те времена считалось примерно тем же, чем сейчас считается гибрид таксы и овчарки: забавно, но ни в один клуб не пустят. Он забирал у Лейфа артефакты для перепродажи и иногда приносил ману в обмен на информацию. Они были не друзьями, но чем-то очень похожим.

Сайлас вытащил Нилу из-за сундука, стряхнул с её волос землю и сказал:

[indent]  [indent] — Считаем дальше? Или уже хватит?
[indent]  [indent]  [indent] Нила подумала и сказала:
[indent]  [indent] — Хватит.
[indent]  [indent]  [indent] С тех пор они стали жить вместе.

В Норвегии оставаться было нельзя. Сайлас знал достаточно, чтобы понимать: те, кто убил родителей девочки, вернутся, когда поймут, что в норе кого-то не хватает. Они уехали в Швейцарию, потому что Швейцария — страна, которая умеет молчать. Горы хранят тайны лучше любых подземелий. Первые годы были трудными. Не потому что Сайлас был плохим отцом — он был никаким отцом, потому что никогда им и не был. Человек [в кавычках и без], который привык отвечать только за себя. И тут восьмилетняя девочка, которая смотрит на него огромными глазами и спрашивает, будут ли сегодня оладьи. Оладьи Сайлас делать не умел. Зато умел находить безопасные места, договариваться с теми, с кем договариваться не стоило, и исчезать в тенях так, что даже ветте завидовали. Нила тоже училась. Сначала просто выживать, потом — понимать, что мир не чёрно-белый, а скорее цвета сырой земли: тёмный, влажный, но в нём можно пустить корни.

Были светлые моменты: когда Сайлас впервые засмеялся её шутке [она сказала, что драконы — это просто ящерицы с манией величия]. Были тёмные: когда она дерзила и припоминала ему, что он не её отец, или когда он уходил на неделю и возвращался с чужой кровью на руках и пустыми глазами. Она научилась не спрашивать, но научилась ждать. Ветте умеют ждать. Это у них в крови. Они стали семьёй. Неправильной, собранной из обломков двух разных кораблекрушений, но семьёй. Нила привязалась к этому угрюмому мужчине так, как привязываются только те, кто однажды потерял всё и получил второй шанс.

Она перепробовала многое. Училась, меняла деятельность кардинально, от художника до плотника, и Сайлас давал ей эту свободу пробовать и ошибаться. Она работала в похоронном бюро — оказалось, ветте отлично ладят с мёртвыми, потому что мёртвые не задают лишних вопросов. Открыла маленькую лавку при бюро, где продавала украшения, кладбищенские свечи и футболки с кладбищенской кошкой, всё с дозволения владельцев. Потом, когда появился интернет, завела подкаст. Сначала просто болтала о мистике и тру-крайме, потом поняла, что может иногда говорить правду под очень густым соусом городских легенд, а люди будут думать, что это шутки и байки.

Примерно к девяноста годам [хотя кто считал — сама Нила сбилась где-то между шестым и седьмым десятком] она оказалась в спиритическом клубе «Люмен». Туда принимают тех, кто стоит одной ногой на том берегу. Тех, кто пережил клиническую смерть. Тех, кто потерял часть души. Тех, кто просто слишком долго смотрел в темноту и заметил, что темнота посмотрела в ответ. Нила подходила по всем пунктам. В «Люмене» она стала чем-то вроде медиума-психолога-тамады. Помогала уже умершим передавать послания, помогала живым — принимать неизбежное, а иногда просто сидела в углу, пила чай и делала вид, что не слышит голосов. Ветте чувствуют пульс земли, но Нила научилась чувствовать пульс того, что под землёй чуть глубже.

Со стороны Нила — обычная хипстерская девушка, которая слишком много времени проводит в интернете и слишком мало на солнце. Огромные тёмные глаза, вечно наушники в ушах [в одном — подкаст конкурентов, в другом — попса]. Она смеётся громко и не к месту, носит футболки с надписями «I ♥ Dead People» и вязаные жилеты с вышитыми надгробиями. У неё есть юмор, запас сарказма и привычка исчезать в тенях так, что клиенты думают, будто у них галлюцинации. Только в полумраке её лавки, когда зрачки расширяются до неестественных размеров, а бледная кожа начинает отливать серым — цветом старого камня, цвета сырой земли, цвета того, что слишком долго пролежало в темноте, то становится заметно: эта девушка не совсем человек.

Она довольна жизнью. У неё есть подкаст, который слушают. У неё есть лавка, где пахнет воском и вечностью. У неё есть клуб, где её понимают без слов. И у неё есть Сайлас, который всё ещё рядом, всё ещё ворчит, всё ещё приносит ей странные артефакты и говорит, что она слишком громко смеётся для такой маленькой норной мышки. Иногда ночью, когда лавка закрыта, а подкаст записан, Нила сидит в подвале и слушает землю. Она слышит, как растут корни, как движутся грунтовые воды, как переворачиваются кости на старом кладбище. И ещё она слышит голос матери, который говорит из очень далёкой темноты:

[indent]  [indent] — Ты хорошо считала, девочка. Ты молодец.

Нила улыбается, поправляет наушники и идёт пить чай. Жизнь продолжается. Даже если ты живёшь под землёй. Даже если ты живёшь уже почти сто лет. Даже если ты давно перестала считать.

[h1]mind control[/h1]

юно